Гештальт-терапия в современном обществе

Лекция Жан-Мари Робина, прочитанная им 24 января 2013г. в Казани
перевод: Алсу Нургаязовой

Добрый вечер! Спасибо, что вы пришли. Надеюсь, что время, которое мы проведем вместе, будет всем интересно. Резеда попросила меня поговорить с вами о некоторых современных аспектах гештальт-терапии и ее роли в нашем современном обществе. Это вам откроет много аспектов. Возможно, мне удастся разобрать с вами только некоторые из этих аспектов, у нас будет время для обсуждений, для того, чтобы я мог ответить на ваши вопросы. Так как пока я еще никого не знаю среди вас, я не знаю, работаете ли вы уже гештальт-терапевтами или еще в процессе обучения. Возможно, среди вас есть гештальт-терапевты, применяющие другие подходы. Я не очень хорошо представляю, какие понятия вам знакомы, а какие – нет.

Хотел бы начать с того, что гештальт-терапия зародилась около 1950 года в США и затем, постепенно развивалась, особенно в 1950-1970 гг. в США. Я вам напоминаю это, так как в социальном плане это очень важно. В то время, на социальном уровне, на уровне человека было очень важным способствовать развитию идентичности людей, личной идентичности. До 50х гг. я не очень хорошо знал общество гештальт-терапии, так как был еще маленьким и не был образованным, но тогда говорили о о том, что люди плохо индивидуализированы. И тогда одной из идей, предложенных гештальт-терапией, было акцентирование внимание на личной ответственности. Те из вас, кто изучал гештальт-терапию, возможно знакомы с работами Перлза и, несомненно, не раз встречались с тем, что называют «молитвой Перлза». Это небольшой текст, в котором говорится «Я – это я. Ты – это ты. Если нам удастся встретиться, тем лучше. Я не послан на Землю, чтобы удовлетворить твои ожидания, ты не послан на Землю, чтобы удовлетворить мои ожидания, мои потребности. Если нам удастся встретиться, тем лучше, если нет, этому нельзя помочь». На сегодняшний день эта «в кавычках» молитва нас немного коробит. Нам кажется, что это молитва эготиста. «Я – это я. Ты – это ты» — каждый сам за себя. Но ученые, изучавшие исторический и культурный контекст эпохи, показали, что это движение было необходимо для той эпохи, необходимо было помочь личности (индивидууму) определить свои контуры и отличить себя (дифференцировать себя). Однако сегодня, 50-60 лет спустя социальная эволюция изменилась. Я говорю, конечно, от лица французов. Вы можете мне возразить в контексте вашей культуры и вашего общества. Я часто бываю в России в последние годы, но мне еще многое предстоит для себя открыть и многое узнать. Одним из косвенных факторов, повлиявших на этот выбор 50-60х гг., можно назвать эффект Перпера, в результате которого общество на данный момент развило слишком много индивидуализма, до такой степени, что мы сейчас даже говорим о культуре нарциссизма. Даже в иллюстрированных журналах для широкой публики вы видите советы, как развивать ваше эго, как развивать ваше хорошее самочувствие, развивать ваши личные возможности, утверждать вашу личность – все это дает поддержку для индивидуального развития. Несомненно, это полезно и интересно, но, возможно, мы потеряли другую грань, т.е. что значит быть человечным. Это уже другой аспект человеческой природы. Это связь, принадлежность, солидарность. Слишком много индивидуализма может убить солидарность. И психотерапия, не только гештальт, но и другие формы психотерапии ХХ века(в первую очередь, психоанализ, но и все другие) способствовали созданию этого индивидуалистического мышления (духа).

Двадцать лет тому назад я испытал сильное впечатление. Есть такой американский психоаналитик Джеймс Гельман, последователь Юнга. Он написал книгу с немного длинным названием «За нашей спиной век психотерапии, но мир от этого не изменился». Это провокационное высказывание, которое заставляет поразмыслить над тем вопросом, какой же вклад вносят психотерапевты в социальную эволюцию.

Таким образом, в течение двадцати лет гештальт-терапия очень сильно изменилась.Так как среди нас есть и теоретики, и еще обучающиеся , мы сделаем лекцию, посвященную нашему фундаментальному труду. Есть некоторые аспекты нашей фундаментальной книги, которые были для своего времени, 1950х гг. революционными, и поэтому в течение 30 лет они оставались незамеченными, так как появились преждевременно. Преждевременным оказалось приглашение подумать. Все темы человеческой психологии, не в индивидуалистической перспективе, а в перспективе поля.

Когда я изучал гештальт-терапию в 70-е гг., с нами, студентами, говорили о поле. Нам упоминали перспективу поля, но ничего не объясняли. Это, скорее, было как слоган, который не имел материального содержания. Во всяком случае, практика, как ее преподавали в те годы, оставалась практикой очень индивидуалистичной, даже интрапсихической практикой. Это не была практика поля. Я приведу пример. Вы, возможно, читали описание сеансов, который Перлз провел уже в конце своей жизни, или видели фильмы об этой работе. Работая, он приглашал клиента сесть на стул, затем сесть на пустой стул, который был напротив него. В какой-то степени клиент сажал другую часть самого себя. Перлз предлагал сделать своего рода диалог между двумя частями клиента. В данном случае терапевт выступал в роли режиссера, который организовывал диалог между двумя частями. Но в то же самое время терапевт не был вовлечен в ситуацию. Это был диалог между мной и мной, т.е. между двумя частями моей психики. Значит, работа оставалась интрапсихической. Кроме того, первые строчки фундаментальной книги, написанной гештальт-терапевтами, говорят о том, что фундаментальный, главный опыт любого человеческого существа – это контакт. Контакт с самим собой не существует. Контактэто всегда контакт с чем-то, что не есть я, контакт с миром, с другим человеком, контакт с землей, контакт с воздухом. Сейчас я в контакте с вами, я не в контакте с самим собой. Я прекрасно знаю, что некоторые люди говорят о контакте с самим собой. Я встречал психотерапевтов, которые просили клиентов войти в контакт со своими эмоциями, но это не имеет смысла. Я не могу войти в контакт со своими эмоциями. Если я говорю, что вхожу в контакт со своими эмоциями, тогда кто я? кто мои эмоции? Это как если бы эмоции были отделены от меня. Я – это мои эмоции. Мои эмоции не являются независимым объектом, с которым я могу вступить в контакт. Я осознаю свои эмоции. Но не в контакте. И если будем рассматривать понятие «психики», как психика возникает? Она постепенно возникает из моих последовательных контактов с миром, из контактов с мамой, папой, когда я был маленьким, с предметами, которые меня окружают, с едой, с окружающей средой, с окружением и т.д. Именно последовательность этих контактов в процессе метаболизма всего того, что контакты мне приносят для жизни, постепенно формирует мою психику.

Итак, вторая революция гештальт-терапии в 80-90е гг. заключалась в повторном введении психики поля в практику психотерапии. Это совершенно поменяло методы работы психотерапевтов с клиентами. Психотерапевт больше вовлечен в работу, где «здесь и сейчас» ситуации помогает нам понять процессы контакта между клиентом и его миром, где психотерапевт может воспользоваться необходимым ему процессом, «здесь и сейчас» этой ситуации чтобы информировать клиента о его способах контактирования. Здесь тоже эффект Перпера может присутствовать. Так как психотерапевт присутствует и вовлечен в ситуацию, а я встречал психотерапевтов, которые говорят почти столько же, сколько и сами клиенты, и говорят о себе, рассказывают о своем опыте. Но не это является присутствием. Не это означает быть вовлеченным в ситуацию. Раскрытие самого себя терапевтом должно быть очень ограниченным и контролируемым, в частности, оно должно быть ограничено тем, что может произойти «здесь и сейчас». Если клиент говорит, что ему грустно, так как он потерял свою бабушку, это не означает, что я должен говорить, что я тоже грустный, так как моя бабушка тоже умерла и я ее очень любил. От этого может стать лучше мне, но это не может послужить клиенту. Каждый раз, когда я хочу сказать клиенту что-то о себе, первый вопрос, который я задаю себе до того, как сказать: «То, что я хочу сказать, в мою ли пользу или в пользу клиента, мне ли послужит это благом или клиенту». Вот это первый вопрос. «То, что я скажу, будет ли способствовать тому гештальту, той форме, которую выстраивает клиент. Подпитывает ли то, что я хочу сказать, построение этого гештальта».

Другой аспект, который кажется важным для практики психотерапевта, заключается в том, что его внедрение не должно стать фигурой. Он сам должен быть на службе фигуры, которая выстраивается. Речь не идет о переносе фигуры клиента. Работать в перспективе поля означает, что мы всегда что-то строим вместе. Все, что происходит в каждый момент, мы это производим вместе. Если клиент грустен, если он тревожен, если он боится «здесь и сейчас», напротив меня, это означает, что я способствую его тревоге, или его грусти, или его страху. Я приведу очень простой пример. Представим, что клиент начинает сеанс с того, что говорит: «Сегодня я себя чувствую очень тревожно. Я чувствую себя очень напряженно». Согласно индивидуалистической перспективе, которую мы изучали 20-30 лет тому назад, нужно локализовать тревогу. «Что создало твою тревогу? Что это тебе напоминает? Что это за история с твоей тревогой? Помнишь ли ты, из-за чего ты сейчас обеспокоен?» и т.д. То есть тревога рассматривается как принадлежащая клиенту, и ничего не принадлежит ситуации. Значит, я сосредоточен на интрапсихическом, т.е. на истории клиента.

В перспективе же поля мы будем придерживаться другой гипотезы работы. Это другая гипотеза работы не стара и не нова. Это просто другая гипотеза работы. В этом ключе мы будем рассматривать тревогу, как тревогу, образовавшуюся сейчас, потому что клиент ее почувствовал именно сейчас. Если тревога образовалась сейчас, значит, я, психотерапевт, способствую ее созданию. Поэтому я могу задать вопрос клиенту: «Что я сделал или чего я не сделал, для того, чтобы ты сейчас беспокоился?». Обычно клиент так привык брать на себя ответственность за все, что он обычно возражает: «О, нет, ты здесь не при чем. Это моя проблема». Однако я могу стоять на своем. «А я думаю, что способствую этой тревоге». И я тоже могу воспользоваться своими собственными воспоминаниями. Например, сказать клиенту: «Я начинаю понимать, что когда я пошел за тобой в комнату ожидания, возможно, я был озабочен, так как сеанс с клиентом, который был до тебя, меня очень обеспокоил, и это был тяжелый момент. Возможно, я тебя встретил не так, как обычно тебя встречаю. Ты почувствовал что-то такое?». Клиент может мне сказать и да, и нет.

Представим, что он ответил: «После ваших слов я понял, что действительно почувствовал, что вы чем-то заняты. Так как я вам сегодня должен сказать важные вещи, я боюсь, сможете ли вы их услышать». Это, например. Можно начать работать с этого. То есть это позволит клиенту понять, что все, что он проживает, входит в контакт со всем, что его окружает. В традиционной индивидуалистической перспективе клиент может покинуть сеанс, имея представление о себе самом как о ком-то тревожном, и сеанс подтверждает, что он тревожен. Тогда как, работая в перспективе поля, он может понять, что эта тревога вошла в интроекцию.

Если продолжу пример клиента с комнатой ожидания, когда я начинаю сеанс, можно было бы задать себе этот вопрос:«но в реальности кто же тревожен: клиент или терапевт?» Конечно, во время сеанса именно клиент говорит о своей тревоге, но, возможно, я тоже тревожен после ухода предыдущего клиента. Возможно, мой клиент это уловил. Это означает, что в перспективе поля нельзя говорить, что это клиент тревожен, нужно говорить, что клиент выражает то, чем он обеспокоен, он говорит, что он тревожен, он говорит о своей тревоге, но тревога находится в ситуации, нельзя поспешно утверждать, что эта тревога ему принадлежит. Т.е. необходимо донести, что тревога – это что-то, что принадлежит нам обоим. Нужно начать работу с того, чтобы клиент взял то, что ему принадлежит, а я забрал свое. Таким образом, мы размещаем тревогу в центре, не дифференцировано, чтобы затем продолжить работу над дифференциацией. Эту работу над дифференциацией нужно совершать постоянно, в каждое мгновение, потому что в реальности у нас есть представления о себе, о том, кем мы являемся. Это то, что в гештальт-терапии называется функцией Personality. Функция Personalityэто то, кем я себя считаю, «кто я есть», как я представляю себя, верно или ложно. Но очень часто эта функция Personality нарушена, потому что мы производим представления, которые не соответствуют реальности нашего опыта, так как есть «message» (послания), которые мы получаем от семьи, окружающей среды и т.д. В перспективе поля нужно всегда пытаться принять ситуацию, которая «здесь и сейчас», и воспользоваться информацией, которую нам дает «здесь и сейчас» ситуации, а не информацией, которая хранится в своей функции Personality. Главная информация, которую нам дает «здесь и сейчас» — это, главным образом, то, что происходит с телом. Именно поэтому гештальт-терапевты всегда сосредотачиваются на ощущениях.

Если с вами проводили терапию путем гештальт-терапии, вы, конечно, помните, что гештальт-терапевт вам часто задавал вопрос: «Что ты чувствуешь?». Если гештальт-терапевт задает этот вопрос, это не означает, что он не имеет смысла, что он не знает, что спросить, не знает, что сказать. Просто это тот вопрос, который должен нам помочь идентифицировать то, что происходит в теле, потому что, любой человеческий опыт начинается с ощущения.

В этот момент у людей напротив меня есть некоторые ощущения, даже если они их не осознают. Если я вот так приближусь, я уверен, что ее ощущения изменятся. Сразу же возникает много мыслей, много представлений, которые организуют эти ощущения. «Что он хочет? Почему он подошел ко мне? Боже, я боюсь. Что со мной произойдет?» или, напротив, «Я довольна, он заметил именно меня». Все эти способы интерпретации ощущений связаны с нашей историей и нашей функцией Personality. Если, например, у нее есть привычка чувствовать угрозу со стороны других, она организует это ощущение с мыслью, что еще раз я была под угрозой и почему именно мне угрожают люди. Или, наоборот, если у нее другая система мысли, она подумает: «Вот еще раз мой шарм сработал». Итак, мы попытаемся в терапевтическом процессе помочь клиенту не торопиться к уже установленному, созданному смыслу, который является еще преждевременным, помочь развернуть опыт, который мог бы тонко идентифицировать все, что происходит в ощущениях, чувствах, мыслях, чтобы что-нибудь узнать через опыт момента.

Гештальт-терапия ввела еще одно очень интересное понятие, понятие, которое немного даже таинственно. Это то, что было названо «ид ситуации». Когда авторы используют это выражение, они его не объясняют. Это выражение, которое вертелось в моей голове на протяжении долгого времени. Я пытался понять, что они хотели этим сказать. Конечно, вы знаете понятие «Id» из психоанализа. Id в психоанализе обозначает резервуар побуждений, импульсов, неосознанных стремлений. Оно зародилось в теории психоанализа Фрейда. Это в теле, это в самой глубине человеческого существа. Импульсы рождаются из Id и реализуются в контакте с миром, в поиске предметов, других людей, которые смогут удовлетворить мои импульсы, мои потребности. Это станет возбуждением. Но в теории Фрейда все эти импульсы не всегда приняты, то есть они могут быть отторгнуты мной или моим окружением. Это то, что позволило Фрейду создать теорию вытеснения.

Из этих побуждений, которые были вытеснены, постепенно создается то, что было названо Фрейдом бессознательным. Конечно, Id не является сознательным, но, согласно Фрейду, это в то же время не бессознательное, так как Id – это первичная структура, тогда как бессознательное – это вторичная структура, образующаяся постепенно из вытесненных импульсов. Вот так очень схематично выглядит теория психоанализа. Это означает, что в теории психоанализа ид берет свое начало в теле. Однако авторы гештальт-терапии говорят об Id ситуации, т.е. ид для них – продукт ситуации, т.е. он рождается из ситуации. Конечно, что-то будет происходить в теле, что мобилизует некоторую форму возбуждения, желания. Например, в ситуации, когда я подхожу к вам, есть что-то, что вот-вот родится. У меня может возникнуть желание подойти ближе, у меня может появиться желание отойти подальше, но в любом случае это то, что рождается из ситуации, это продукт, желание, возникающее из ситуации. Это не зарождается из уже существующего резервуара. Новым является думать в перспективе поля, т.е. все, что я проживаю, все, что проживает другой человек.

Таким образом, это многое изменило. Прежде всего, мы должны сосредотачиваться на «здесь и сейчас», потому что Id – это эфемерная функция, которая меняется каждое мгновение. Когда я в контакте с ней, происходят некоторые вещи. Когда я вхожу в контакт уже с ней, все меняется, потому что я в контакте с другим человеком. Это не то, что зарождается из моего резервуара, но это то, что рождается из ситуации. Я определен ситуацией, я создан ситуацией, и в то же самое время, я – создатель ситуации. В этот момент вы тоже являетесь со мной создателями ситуации. Вы – создатели, я – создатель. Есть и другие элементы-создатели ситуации. Когда телефон звонит, он также является создателем ситуации. Когда я произношу слово, которое переводчик не понимает, она является создателем ситуации. Мы все – создатели ситуации. И Id ситуации также связан с интенциональностью.

Интенциональностьэто понятие, введенное феноменологией, которое в некотором роде является имплицитным (неявным) намерением. Я продолжу с недавно приведенным примером. Я снова подойду к человеку напротив меня. Она что-то почувствует. Она почувствует или представит себе мое намерение. Например, она скажет: «О, я боюсь. Жан-Мари, у вас угрожающий вид. Вы подошли ко мне агрессивно». А я ей скажу: «Я? Агрессивный? Никогда! Нет, я подошел, чтобы поцеловать вас в щеку. Я очень нежный». Действительно, если вы чувствуете агрессивность, это ваша проблема. То, что я сейчас делаю, это, конечно, карикатура. Но есть вещи, которые происходят каждый день в повседневной жизни, в том числе и в терапии, то есть я сознаю свое эксплицитное (явное) намерение. Мое эксплицитное намерение – это поцеловать ее. Но она ощущает другое. И я не осознаю это другое. Например, я не осознаю, что подошел слишком живо, но она это уловила, заметила. И это мы можем назвать интенциональностью, т.е. во мне есть имплицитное намерение, которое я не осознаю, и другое сознательное намерение или более и менее сознательное намерение. Но в любом случае она что-то чувствует. И различие между этими двумя формами намерения, между моим сознательным эксплицитным намерением и моим бессознательным имплицитным намерением, является предметом работы. Я уже говорил немного о разоблачении терапевта перед клиентом, когда он может сказать что-то о себе самом, важным является что-то мое, что находится в ситуации «здесь и сейчас». Если она – моя клиентка, и она мне говорит, что когда я приближаюсь, я чувствую себя под угрозой, даже если мне неприятно это слышать, важно то, что я могу это принять, потому что это возможность узнать кое-что новое о себе. Ведь я сам себя считаю нежным человеком, это моя функция Personality, я себя так представляю, и я отрицаю агрессивную составляющую своей функции. Но она может точно ее заметить, т.е. она меня чему-то научит, несмотря на то, что я сам терапевт.

Феноменологи в начале века писали очень сложные вещи и выражали свои идеи также очень сложно, но есть одна простая вещь, которую я вам объясню крайне простым языком. Они, конечно, высказывали эту мысль более научным языком. Они говорили, что на этой Земле нас 7 миллиардов людей, но ведь я являюсь единственным человеком, который не может увидеть свой зад. Только другие могут его видеть. Я могу видеть его рисунки, фотографии, но это представления, это не мой зад. Я могу видеть свой зад в зеркале, но это не мой зад, это отражение. Только другие могут знать мой зад. То есть мне необходим кто-то другой, чтобы узнать кое-что о себе. Именно поэтому психотерапия сильно отличается от интроспекции, так как когда я смотрю на себя, я всегда вижу одно и то же. Только кто-то другой может мне сообщить информацию. И только в контакте с другими я могу узнать.

Наверное, время задать вопросы, может у вас есть комментарии.

ВопросИзвините меня за мой бедный французский, вы изобрели эту технику для семейной терапии?

Ж.-М. РобинЕсть разные методы понимания понятия поля. Одним из таких способов является понимание поля как системы. Теория систем мне кажется фундаментальной для работы с семьями, потому что когда мы работаем с семьей, мы работаем не с набором индивидуумов, а с единством. Все явления, которые происходят во взаимодействии, происходят между людьми, а не в интропсихическом. Поэтому в гештальт-терапии есть целое направление, разработанное для работы с супружескими парами, семьями, и очень часто в этой работе опираются на перспективу поля.

Вопрос – Организаторы этого мероприятия разместили на рекламе вашу цитату: «Любовь – это не чувство, любовь – это работа».

Ж.-М. РобинДа? Я ее не знаю.

Вопрос – Отличается ли понимание любви в индивидуалистической парадигме и в парадигме поля? вообще, что для вас любовь?

Ж.-М. Робиня думаю, что вспомнил, в каком контексте я это написал, в терапевтической работе с супружескими парами, семьями. В индивидуальной терапии, когда клиент говорит о любви, я ему говорю, что не знаю, о чем он говорит. Я не знаю, что такое любовь. Возможно, у меня есть некоторые собственные мысли на этот счет, но слово «любовь» может обозначать 50 разных вещей. Некоторые люди, когда говорят о любви, говорят о нежности, другие говорят о сексуальности, другие говорят о восхищении, другие говорят о связях, другие говорят о садомазо. Я не знаю, о чем говорят, когда говорят о любви. Это первое. Будучи терапевтом, никогда нельзя быстро понять клиента. Нужно просить клиента развернуть его опыт, о чем он говорит. Второе касается пары. Очень легко быть влюбленным. Я могу быть влюбленным 4 раза в день. Но быть влюбленным и любить кого-то – это разные вещи. Я в течение многих лет занимался семейной терапией. В первые годы жизни пары люди очень сильно влюблены, очень фузионны, и все легко. Но с течением времени есть много иллюзий, может быть не у вас, но у других. Со временем, когда иллюзии исчезают, иногда пара распадается. То есть в первые годы жизни любовь очень нарцисстичная. Затем следует вторая фаза борьбы, сложная фаза, между 7-8 и 20 годами совместной жизни. В этот период нужно проделать большую работу, чтобы прийти к сочетанию моей потребности в независимости и, одновременно, моей потребности во взаимной зависимости и связи. Эти потребности противоположные. У каждой пары много работы и много конфликтов. Нужно прийти к соединению этих двух противоположных потребностей, имеющих разное направление. И у некоторых пар это получается.

И так далее. Я могу продолжать и продолжать о различных фазах, о проблемах, с которыми сталкивается пара. Я хотел сказать этой фразой, вырванной из контекста, что понятия «любить» и «быть влюбленным» совершенно различны. Я не знаю, одно ли значение они имеют в русском и французском языках. Во французском используется один и тот же глагол, чтобы любить любовника, варенье, отпуск и гештальттерапию. То есть о чем мы говорим, когда говорим «любить»? По моему мнению, любовь – это не просто чувство, влечение, это создание связи. Именно такое представление о любви я услышал от великого американского терапевта, занимающегося супружескими парами: «Можно говорить о любви только после 20 лет совместной жизни, потому что до этого это проблемы нарциссизма, власти, соперничества и т.д.».

Вопрос – О какой же любви мы тогда говорим?

Ж.-М. РобинО связи. О связи, которая лишена иллюзий, соперничества, слияния, нарциссизма и т.д.

Вопрос – А что остается?

Ж.-М. Робин Остается работа, которую удалось с годами выстроить. Но это не означает, что больше нет чувства.

Вопрос – Не означает ли это, что просто осталась зависимость?

Ж.-М. РобинНет, мы зависим и в то же время способны быть независимыми. Так как я говорил о работе, которую нужно совершить, чтобы примирить потребность в зависимости и потребность в независимости. Каждая пара должна проделать работу сложного синтеза. И каждая пара совершает эту работу по-своему.

Вопрос – Скажите, пожалуйста, есть ли какое-то различие между слиянием и зависимостью друг от друга?

Ж.-М. РобинДа, они могут иметь очень сильную связь. Когда мы говорим о связи, нельзя забывать, что существует много форм связи. Я вам расскажу одну маленькую историю. Однажды мне позвонил незнакомый врач, который мне сказал: «Я хочу направить к вам одну семью для работы. Я не очень хорошо знаю эту семью. Проблема в том, что их дочери 11 лет и она наркоманка тяжелой степени. Я думаю, что эта семья нуждается в семейной работе». Я не специалист по наркоманам, и это меня встревожило, особенно то, что девочка совсем юная. И я спросил: «Но что вы знаете об этой семье?». Этот врач ответил: «Я их плохо знаю, но есть одна деталь, на которую мне указала эта семья, и эта деталь меня сильно удивила. Я не знаю, что об этом думать, но меня это сильно удивило. Когда этой девочке исполнилось пять лет, в день ее рождения отец торжественно взял девочку и сказал: «Доченька, я тебе сделаю самый лучший подарок, какой только может сделать отец своей дочери. Я тебе дарю твою свободу». Пятилетний ребенок не нуждается в свободе. Он нуждается в связи, в зависимости, и моя гипотеза заключается в том, что та зависимость, в которой девочке отказали родители, была найдена ребенком в наркотиках, так как в этом возрасте мы нуждаемся в зависимости. Я это только предполагаю, так как они ко мне так и не пришли. Я думаю, что есть связь. Но связи для всех различны.



Жан-Мари Робин (ред.) «Self — полифония современных идей в гештальт-терапии»


Харм Сименс «Практическое руководство для гештальттерапевтов»
Гарантия при оказании услуг и/или продаже товаров GB InfoBlock (www.wpleads.net)